«Звук падения»: монументально кино о женском восприятии мира

Второй полнометражный фильм Маши Шилински «Звук падения» выстроен нелинейно и наблюдает за обитателями фермерского дома в регионе Альтмарк в Германии в четыре разных периода: до Первой мировой войны, в конце Второй мировой, в 1980-е и в наши дни. Некоторые персонажи появляются в нескольких временных линиях, но настоящая объединяющая сила здесь — насилие и травма.

Атмфосфера у картины мрачная. Между самоубийствами, «несчастными случаями» на работе, изнасилованиями и инцестом, а также всепоглощающим звуковым дизайном, от которого будто оглушает ударом по голове, к финалу вы выходите эмоционально выжатым. Пара юмористических моментов есть, но каждый из них пропитан надвигающейся тревогой — смеяться по-настоящему не получается. В начале сестры из самой ранней временной линии прибивают туфли служанки Берты (Бэрбель Шварц) к полу. Когда она надевает их и падает лицом вниз при первом шаге, девочки смеются.

Сначала это кажется жестокой, но безобидной шуткой — пока Берта остается неподвижной достаточно долго, чтобы вызвать панику: а вдруг она серьезно пострадала? Потом она вскакивает и гонится за ними, но непонятно — злится она или играет. Ручная камера и звук усиливают неясность: намерения Берты становятся ещё более непрозрачными, когда она преследует девочек по тёмным, продуваемым сквозняком коридорам, а те кричат — от восторга или от страха. Даже когда сцена кажется легкой, всегда ощущается, что это временно и за углом уже поджидает тьма.

«Звук падения» — тяжелое, двух с половиной часовое размышление о бессмысленной жестокости жизни. Фильм напоминает работы Ингмара Бергмана, Йоакима Триера, Линн Рэмси и Михаэля Ханеке. В подкасте Алекса Хини с участием Шилински режиссер называет подобные фильмы «современной готикой»: это не обязательно истории о мрачных особняках и не обязательно хорроры, но в них пространство играет ключевую роль и часто связано с местом травмы.

Это кино о взгляде и наблюдении: через щель в двери, издалека из окна, в отражении зеркала. Кто-то всегда смотрит, но кто именно — постоянно меняется, часто настолько тонко, что при первом просмотре это незаметно. Смена перспектив и временных пластов требует от зрителя постоянного внимания, даже когда темп мучительно медленный. Когда на нашем показе пошли титры, я думала не о сюжете, а о повторяющихся образах: раскрытая пасть угря, тёмный тоннель из сена, гладкие камни на глазах, оголенные пупки, сжатые ладони. Шилински создает тревожные образы, которые возвращаются, словно смутные воспоминания, — возникает чувство, что вы это уже видели, но не можете объяснить, почему вам не по себе.

В каждой эпохе случается трагедия, а время идет дальше. Люди вытесняют, забывают, придумывают объяснения, чтобы жить с грузом пережитого. Когда не получается — они умирают. В последнем кадре — 1910-е, ураган кружит сено, Лиа поднимается в воздух, раскинув руки. Альма присоединяется к ней. Камера задерживается на их ногах — и экран гаснет. Мгновение перед падением эйфорично. Потом всё заканчивается.